Неточные совпадения
И весьма часто,
сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а другая
работу, если только она держалась
на ту пору в руках, они напечатлевали друг другу такой томный и длинный поцелуй, что в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.
Она встала ему навстречу, не скрывая своей радости увидать его. И в том спокойствии, с которым она протянула ему маленькую и энергическую руку и познакомила его с Воркуевым и указала
на рыжеватую хорошенькую девочку, которая тут же
сидела за
работой, назвав ее своею воспитанницей, были знакомые и приятные Левину приемы женщины большого света, всегда спокойной и естественной.
Брат его
сидел далеко за полночь в своем кабинете,
на широком гамбсовом кресле, [Гамбсово кресло — кресло
работы модного петербургского мебельного мастера Гамбса.] перед камином, в котором слабо тлел каменный уголь.
Прочие дворяне
сидели на диванах, кучками жались к дверям и подле окон; один, уже, немолодой, но женоподобный по наружности помещик, стоял в уголку, вздрагивал, краснел и с замешательством вертел у себя
на желудке печаткою своих часов, хотя никто не обращал
на него внимания; иные господа, в круглых фраках и клетчатых панталонах
работы московского портного, вечного цехового мастера Фирса Клюхина, рассуждали необыкновенно развязно и бойко, свободно поворачивая своими жирными и голыми затылками; молодой человек, лет двадцати, подслеповатый и белокурый, с ног до головы одетый в черную одежду, видимо робел, но язвительно улыбался…
По чугунной лестнице, содрогавшейся от
работы типографских машин в нижнем этаже, Самгин вошел в большую комнату; среди ее, за длинным столом, покрытым клеенкой, закапанной чернилами,
сидел Иван Дронов и, посвистывая, списывал что-то из записной книжки
на узкую полосу бумаги.
Марья Кириловна
сидела в своей комнате, вышивая в пяльцах, перед открытым окошком. Она не путалась шелками, подобно любовнице Конрада, которая в любовной рассеянности вышила розу зеленым шелком. Под ее иглой канва повторяла безошибочно узоры подлинника, несмотря
на то ее мысли не следовали за
работой, они были далеко.
Нехлюдов
сидел в первом ряду
на своем высоком стуле, вторым от края, и, снимая pince-nez, смотрел
на Маслову, и в душе его шла сложная и мучительная
работа.
Умер у бабы сын, мать отстала от
работы,
сидела в углу как убитая, Марфенька каждый день ходила к ней и
сидела часа по два, глядя
на нее, и приходила домой с распухшими от слез глазами.
В один из туманных, осенних дней, когда Вера, после завтрака,
сидела в своей комнате, за
работой, прилежно собирая иглой складки кисейной шемизетки, Яков подал ей еще письмо
на синей бумаге, принесенное «парнишкой», и сказал, что приказано ждать ответа.
Райский с раннего утра
сидит за портретом Софьи, и не первое утро
сидит он так. Он измучен этой
работой. Посмотрит
на портрет и вдруг с досадой набросит
на него занавеску и пойдет шагать по комнате, остановится у окна, посвистит, побарабанит пальцами по стеклам, иногда уйдет со двора и бродит угрюмый, недовольный.
— Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых, и вместо того, чтобы работать ему, да, может,
работой на ноги подняться, годами держат его зря за решеткой.
Сидел вот молодой человек — только что женился, а
на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал…
Через час четверть выпита: опять огонь убавили.
Сидят, молчат. Посылают мальчишку к главному закройщику — и тот же разговор, та же четверть, а
на другой день — все
на работе.
А главное в том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый, и постепенно забрал дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из товарищей фирмы, с почетным жалованьем; а управлять будет он; товарищ фирмы только
на этом условии и взял место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», — да вы только место занимайте, чтобы
сидел на нем честный человек, а в дело нечего вам мешаться, я буду делать», — «а если так, то можно, возьму место», но ведь и не в этом важность, что власть, а в том, что он получает 3500 руб. жалованья, почти
на 1000 руб. больше, чем прежде получал всего и от случайной черной литературной
работы, и от уроков, и от прежнего места
на заводе, стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, — и превосходно.
В передней
сидели седые лакеи, важно и тихо занимаясь разными мелкими
работами, а иногда читая вполслуха молитвенник или псалтырь, которого листы были темнее переплета. У дверей стояли мальчики, но и они были скорее похожи
на старых карликов, нежели
на детей, никогда не смеялись и не подымали голоса.
Наконец, покончив свою
работу, я закрыл тетрадь и хотел было лечь спать, но вспомнил про старика и вышел из фанзы.
На месте костра осталось только несколько угольков. Ветер рвал их и разносил по земле искры. А китаец
сидел на пне так же, как и час назад, и напряженно о чем-то думал.
На другой день после своего разговора с Бахаревым Привалов решился откровенно обо всем переговорить с Ляховским. Раз, он был опекуном, а второе, он был отец Зоси; кому же было ближе знать даже самое скверное настоящее. Когда Привалов вошел в кабинет Ляховского, он
сидел за
работой на своем обычном месте и даже не поднял головы.
На практике бессрочный, приговоренный к
работам в рудниках,
сидел без дела в тюрьме, приговоренный к четырехлетней каторге
на заводах работал в руднике, а в тобольской каторжной тюрьме арестанты занимались переноскою с одного места
на другое ядер, пересыпкой песка и т. п.
Весь надзор теперь сводится к тому, что рядовой
сидит в камере, смотрит за тем, «чтобы не шумели», и жалуется начальству;
на работах он, вооруженный револьвером, из которого, к счастью, не умеет стрелять, и шашкою, которую трудно вытянуть из заржавленных ножен, стоит, смотрит безучастно
на работы, курит и скучает.
Не очень бы, казалось, занятен был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого, что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна — кто ее знает с чего.
Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной
работы, и вдруг во весь стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми глазами с незаметной для других мольбой посмотрела она
на отца.
Охоч до отхожих
работ нагорный крестьянин, он не степняк-домосед, что век свой
на месте
сидит, словно мед киснет, и, опричь соседнего базара да разве еще своего уездного города, нигде не бывает.
Ученье между тем шло своим чередом. По шестнадцатому году Сережка уже
сидел на верстаке и беспорядочно тыкал иглою в суконные лоскутки,
на которых его приучали к настоящей
работе. Через год, через два он сделается, пожалуй, заправским портным, а там, благослови Господи, и
на оброк милости просим. Уйдет Сережка от портного Велифантьева и начнет по Москве из мастерской в мастерскую странствовать.
— Что ж так-то
сидеть! Я всю дорогу шел, работал. День или два идешь, а потом остановишься, спросишь, нет ли
работы где. Где попашешь, где покосишь, пожнешь. С недельку
на одном месте поработаешь, меня в это время кормят и
на дорогу хлебца дадут, а иной раз и гривенничек. И опять в два-три дня я свободно верст пятьдесят уйду. Да я, тетенька, и другую
работу делать могу: и лапоть сплету, и игрушку для детей из дерева вырежу, и
на охоту схожу, дичинки добуду.
— Уж и не знаю. Бились мы, бились с ней, так и отступились. Ни
на барщину не гоняют, ни
на свою
работу не ходит;
сидит дома белоручкой.
Опустилось солнышко за черную полосу темного леса; воротились мужики домой с полевой
работы, торопились они засветло отужинать — после Николина дня грешно в избах огонь вздувать. Трифон Лохматый,
сидя на лавке возле двери, разболокался [Раздевался.], Фекла с дочерьми ставила
на стол ужину… Вдруг к воротам подкатила пара саврасок.
Отец тысячник выдаст замуж в дома богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться,
на то будут работницы; оттого
на белой
работе да
на книгах больше они и
сидели.
Эта старина — древняя Болгария (когда болгары еще
сидели на Волге) и Византия — не находилась нимало в связи с его постоянно взвинченным, чисто литературным настроением, но литературным не в смысле художественной писательской
работы, а по предметам своих чтений, бесед, записей.
Необходимо было и продолжать роман"В путь-дорогу". Он занял еще два целых года, 1863 и 1864, по две книги
на год, то есть по двадцати печатных листов ежегодно. Пришлось для выигрыша времени диктовать его и со второй половины 63-го года, и к концу 64-го. Такая быстрая
работа возможна была потому, что материал весь
сидел в моей голове и памяти: Казань и Дерпт с прибавкой романических эпизодов из студенческих годов героя.
Я разделся, лег и старался заснуть; но час спустя я опять
сидел в постели, облокотившись локтем
на подушку, и снова думал об этой «капризной девочке с натянутым смехом…» «Она сложена, как маленькая рафаэлевская Галатея в Фарнезине, [Знаменитая фреска «Триумф Галатеи»
работы Рафаэля.] — шептал я, — да; и она ему не сестра…»
— Боже мой, боже мой, как жизнь скоро-то сломала! — с всхлипывающим вздохом произнесла женщина. — Я вам скажу, господин доктор, ведь он нисколько себя не жалеет; как жил-то? Придет с
работы, сейчас за книги, всю ночь
сидит или по делам бегает… Ведь
на одного человека ему силы отпущено, не
на двух!..
Все вьюги да вьюги… Заносит меня! Целыми вечерами я один, один. Зажигаю лампу и
сижу. Днем-то я еще вижу людей. Но работаю механически. С
работой я свыкся. Она не так страшна, как я думал раньше. Впрочем, много помог мне госпиталь
на войне. Все-таки не вовсе неграмотным я приехал сюда.
Когда мы вошли в залу, мать
сидела на своем обычном месте за
работой, а сестра вышла поглядеть из своей комнаты и остановилась в дверях.
Каждый день надо было раза два побывать в роще и осведомиться, как
сидят на яйцах грачи; надо было послушать их докучных криков; надо было посмотреть, как развертываются листья
на сиренях и как выпускают они сизые кисти будущих цветов; как поселяются зорки и малиновки в смородинных и барбарисовых кустах; как муравьиные кучи ожили, зашевелились; как муравьи показались сначала понемногу, а потом высыпали наружу в бесчисленном множестве и принялись за свои
работы; как ласточки начали мелькать и нырять под крыши строений в старые свои гнезда; как клохтала наседка, оберегая крошечных цыпляток, и как коршуны кружились, плавали над ними…
Около порога
сидели два старых и один молодой курчавый солдат из жидов [См. ниже в Словаре трудных для понимания слов.] по наружности. Солдат этот, подняв одну из валявшихся пуль и черепком расплюснув ее о камень, ножом вырезал из нее крест
на манер георгиевского; другие, разговаривая, смотрели
на его
работу. Крест, действительно, выходил очень красив.
Работа эта, видно, его очень занимала.
Сидя в одном белье
на полу, он тщательнейшим образом разобрал вещи, пересмотрел их, и когда уложил снова, то
на дворе было уже светло.
Лобачевский в своей комнате писал, лежа
на полу. От беспрерывной
работы он давно не мог писать
сидя и уставал стоять.
Егор Егорович Воскресенский
сидел у себя в комнате и занимался сведением каких-то счетов.
Работа, видимо, ему не удавалась, так как от ежедневного пьянства голова была тяжела, как чугун, и отекшие руки не с прежней быстротой перекидывали косточки
на лежавших перед ним конторских счетах.
— А третий сорт: трудом, потом и кровью христианской выходим мы, мужики, в люди. Я теперича вон в сапогах каких
сижу, — продолжал Макар Григорьев, поднимая и показывая свою в щеголеватый сапог обутую ногу, — в грязи вот их не мачивал, потому все
на извозчиках езжу; а было так, что приду домой, подошвы-то от сапог отвалятся, да и ноги все в крови от ходьбы: бегал это все я по Москве и
работы искал; а в работниках жить не мог, потому — я горд, не могу, чтобы чья-нибудь власть надо мной была.
— А Кузьмич-то
на што? — проговорила она, раскинув своим бабьим умом. — Ужо я ему поговорю… Он в меховом корпусе сейчас ходит, вот бы в самый раз туды Тараска определить.
Сидел бы парнишка в тепле и одёжи никакой не нужно, и вся
работа с масленкой около машины походить да паклей ржавчину обтереть… Говорю: в самый раз.
На фабрике
работа шла своим чередом. Попрежнему дымились трубы, попрежнему доменная печь выкидывала по ночам огненные снопы и тучи искр, по-прежнему
на плотине в караулке
сидел старый коморник Слепень и отдавал часы. Впрочем, он теперь не звонил в свой колокол
на поденщину или с поденщины, а за него четыре раза в день гудел свисток паровой машины.
Мать
сидела с
работой в другой комнате
на диване и, притаив дыхание, смотрела
на него, любуясь каждым его движением, каждою сменою выражения
на нервном лице ребенка.
Она вздохнула трудно и тяжело, как бы переводя дыхание после тяжелой
работы, и оглянулась кругом. Она не могла бы сказать, долго ли длилось молчание, давно ли смолк студент, говорил ли он еще что-нибудь… Она посмотрела туда, где за минуту
сидел Петр… Его не было
на прежнем месте.
Бывало, Агафья, вся в черном, с темным платком
на голове, с похудевшим, как воск прозрачным, но все еще прекрасным и выразительным лицом,
сидит прямо и вяжет чулок; у ног ее,
на маленьком креслице,
сидит Лиза и тоже трудится над какой-нибудь
работой или, важно поднявши светлые глазки, слушает, что рассказывает ей Агафья; а Агафья рассказывает ей не сказки: мерным и ровным голосом рассказывает она житие пречистой девы, житие отшельников, угодников божиих, святых мучениц; говорит она Лизе, как жили святые в пустынях, как спасались, голод терпели и нужду, — и царей не боялись, Христа исповедовали; как им птицы небесные корм носили и звери их слушались; как
на тех местах, где кровь их падала, цветы вырастали.
Свеча уныло и как-то слепо освещает комнату; обстановка ее бедна и гола: дюжина стульев базарной
работы да диван,
на котором жутко
сидеть, — вот и все.
Эти два богатыря, Герасим и Петр, изнывали от избытка своей силы; как Святогору, грузно им было от их силушки, как от тяжкого бремени. Проработав неделю тяжелую
работу, они воскресными вечерами ходили по полям и тосковали. Помню один такой вечер, теплый, с светящимися от невидимой луны облаками. Мы с Петром и Герасимом
сидели на широкой меже за лощинкой, они били кулаками в землю и говорили...
Замысловский был седой старичок чиновничьего вида, с небольшой головкой; когда он читал лекцию, брови его то всползали высоко
на лоб, то спускались
на самые глаза. Был он глубоко бездарен, единственным его известным трудом являлась
работа справочного характера — учебный атлас по русской истории.
На лекциях его
сидело всего по пять-шесть человек.
— Одна. Отец давно умер, мать — в прошлом году. Очень нам трудно было с матерью жить — всего она пенсии десять рублей в месяц получала. Тут и
на нее и
на меня; приходилось хоть милостыню просить. Я, сравнительно, теперь лучше живу. Меня счастливицей называют. Случай как-то помог,
работу нашла. Могу комнату отдельную иметь, обед; хоть голодом не
сижу. А вы?
— Да, но без
работы скверно; не знаешь, куда деваться. В нумере у себя
сидеть, сложивши руки, — тоска!
На улицу выйдешь — еще пуще тоска! Словно улица-то новая; в обыкновенное время идешь и не примечаешь, а тут вдруг… магазины, экипажи, народ… К товарке одной — вместе работаем — иногда захожу, да и она уж одичала. Посидим, помолчим и разойдемся.
— Покуда — ничего. В департаменте даже говорят, что меня столоначальником сделают. Полторы тысячи — ведь это куш. Правда, что тогда от частной службы отказаться придется, потому что и
на дому казенной
работы по вечерам довольно будет, но что-нибудь легонькое все-таки и посторонним трудом можно будет заработать, рубликов хоть
на триста. Квартиру наймем; ты только вечером
на уроки станешь ходить, а по утрам дома будешь
сидеть; хозяйство свое заведем — живут же другие!
Жена его, молоденькая и краснощекая дама,
сидела тоже с
работою, но губернаторша не обращала
на нее никакого внимания; зато очень умильно взглядывал
на нее сам губернатор — замечательно еще бодрый старик, в сюртуке нараспашку, с болтающимися густыми эполетами и вообще в такой мере благообразный, что когда он стоял в соборе за обедней в белых штанах и ботфортах, то многие из очень милых дам заверяли, что в него решительно можно еще влюбиться.
Ему
на заводской
работе в горе порохом выжгло глаза, и он
сидит пятнадцатый год нищим
на глазах у всех, и кукарское заводоуправление пальца не разогнет для него.